Почитаемые люди: ученый Михаил Гельфанд — «Миллионера из меня не получилось…»

Почитаемые люди: ученый Михаил Гельфанд — «Миллионера из меня не получилось…»

Gaude побеседовал с Михаилом Гельфандом — одним из самых авторитетных ученых России, по мнению журнала «Русский Репортер», о биоинформатике, научно-популярной литературе и авторитетах

Справка

Михаил Сергеевич Гельфанд — ученый-бионформатик, чьи регалии можно пречислять бесконечно долго. Михаил является и профессором МГУ, факультета с длинным и замысловатым названием «Биоинженирии и биоинформатики», и членом Европейской Академии, и членом Координационного Совета российской оппозиции, и даже заместителем главного редактора газеты «Троицкий вариант — наука»

В подмосковном городе Пущино с 26 января по 3 февраля прошла научная школа «Современная биология & биотехнологии будущего». Школа собрала более семидесяти молодых людей, которые связывают свою дальнейшую жизнь с такой наукой, как биология. Оргкомитет Школы возглавлял Михаил Гельфанд — заместитель директора ИППИ РАН по науке, доктор биологических наук. Так как плотный график не давал встретиться в Москве, в поисках Гельфанда корреспондент Gaudeamus отправился в Пущино.

Вы авторитетный ученый — насколько я знаю, «Русский Репортер» 2 года подряд включал вас в десятку самых-самых. Можете ли вы выделить из своих коллег тех, кем может гордиться Россия?

Да, (улыбается) было такое. Вы биологов имеете в виду? (Пауза) Это интересный вопрос. В России есть ученые хорошего мирового уровня, но так, чтобы брать и гордиться… Дело в том, что великой российской биологии, начиная с 48-го года, не было — были отдельные хорошие биологи. Была великая советская физика, была великая советская математика и никогда не было великой советской биологии. Есть хорошие, сильные, достойные ученые нормального мирового уровня, но не выше. А среди них выбирать… Все хорошие. И со мной та же самая история — я не думаю, что Россия должна мной гордиться. У меня уровень хорошего американского профессора, которых в Америке — сотни.

Я не думаю, что Россия должна мной гордиться. У меня уровень хорошего американского профессора, которых в Америке — сотни

Раз уж коснулись математики: ваш дедушка, Израиль Моисеевич Гельфанд, был великим математиком, а вас никогда не хотели «толкнуть» на эту стезю?

А я как раз заканчивал мехмат, а потом, как у Бендера: «Миллионера из меня не получилось, пришлось переквалифицироваться в управдомы». У Израиля Моисеевича, кроме математики, был еще хороший биологический семинар — про что люди меньше знают. И биологией как раз он много интересовался. А биоинформатики, которой я занимаюсь, до начала 80-х годов вообще не существовало. И она как раз создавалась частично из математики, частично из физики, частично из биологии. Лично я пошел в биологию, потому что у меня не получалось заниматься математикой так, чтобы это имело смысл. А есть очень хорошие биоинформатики, которые выросли из биологов, у которых просто пробирки в руках не держались. (Смеется)

Лично я пошел в биологию, потому что у меня не получалось заниматься математикой так, чтобы это имело смысл


Сейчас не очень много молодых людей идет в науку…

Почему же? Сейчас возможностей больше. Опять же, почему раньше была такая замечательная математика? Раньше талантливому мальчику кроме как математикой, больше нечем было заниматься, а сейчас возможностей появляется больше. У меня нет ощущения, что мало. Впрочем, я то преподаю на очень хорошем факультете в очень приличном университете — поэтому у меня несколько искаженный взгляд.

У нас небольшой факультет и большой конкурс. Название длинное и непонятное — «Факультет биоинженерии и биоинформатики», поэтому к нам обычно приходят люди, которые понимают, чего они хотят. Вот на биологический факультет можно поступить только потому, что ты любишь бабочек. Вообще, на большие факультеты, которые называются понятно, приходят люди из самых разных соображений, а к нам, в непонятное место, обычно приходят очень целенаправленно.

Название длинное и непонятное — «Факультет биоинженерии и биоинформатики», поэтому к нам обычно приходят люди, которые понимают, чего они хотят. Вот на биологический факультет можно поступить только потому, что ты любишь бабочек

Можете ли вы объяснить мне, далекому человеку, чем вы конкретно занимаетесь?

Да, конечно. У человека есть ДНК — это 3 миллиарда элементарных единиц, нуклеотидов. Нуклеотиды — четырех сортов. И то, что обычно называют расшифровкой генома,— это, на самом деле, никакая не расшифровка, потому что это, скорее, аналог перехвата сообщения: молекула сначала была в пробирке, потом вы определили последовательность нуклеотидов, и теперь молекула лежит в виде текста. В этот момент приходят биоинформатики и начинают содержательную расшифровку. Пытаемся понять, что в этой последовательности записано. А, вообще говоря, там записано все. Потому что ДНК — это носитель генетической информации.

Типичные задачки, которые мы решаем, такие: есть непрерывный текст, и надо понять, что из этого — гены, которые кодируют белки. Они записаны не сплошняком, а как журнал с рекламными вставками. Нам надо выкинуть «рекламные вставки» и оставить только сам «текст». Потом, когда мы определили границы генов, интересно разобраться, что делают белки, которые этими генами кодируются. Интересно понять их функцию. Вот это как раз то, чем мы очень много занимаемся.

ДНК везде одна и та же, а ткани все-таки разные. Глаз же не похож на печенку. Потому что в глазу одни гены работают, а в печенке — другие

Кроме того, гены не все время работают. ДНК везде одна и та же, а ткани все-таки разные. Глаз же не похож на печенку. Потому что в глазу одни гены работают, а в печенке — другие. Соответственно, эта работа как-то регулируется. А то, как она регулируется, тоже записано в ДНК на специальных участках последовательности. С ними связываются особые белки-регуляторы. В зависимости от этого, гены либо включаются, либо выключаются. А изучать это стало возможным, когда в конце 70-х годов придумали способы относительно быстрого определения последовательностей,— раньше это был страшно трудоемкий процесс. И вот, когда придумали, как быстро определять последовательности, открылась и область изучения этих последовательностей (т.е. биоинформатика — прим. Gaude).

Вы мне сейчас объяснили все очень доступно и понятно. А существует ли на данный момент научно-популярная литература, которая бы все объясняла читателям таким же доступным языком?

Конечно. Есть премия «Просветитель», ее шорт-лист — это очень хорошая литература. Кроме того, фонд «Династия», учредитель этой премии, спонсирует перевод хороших книжек. Есть люди, которые на русском пишут хорошие книжки. Саша Марков (Александр Владимирович Марков — биолог, палеонтолог, писатель, популяризатор науки — прим. Gaude), например, пишет чудесные книжки про эволюцию. (Оглядывается на соседний стол) Уже унесли… «Династия» подарила нам кучу книжек — слушателям раздали, какие-то зажали (будем как премии давать), а какие-то просто раздали.

Есть еще довольно много приличных журналов. Они обычно переводные, но с какими-то оригинальными статьями. Есть циклы хорошие лекционные, которые «Полит.ру» устраивает. В интернете есть проект «ПостНаука» — это короткие внятные рассказы действующих ученых. И все это очень качественно и доступно. Просто надо не лениться, а смотреть.

У нас, кстати, здесь есть идея. Мы позвали довольно много научных журналистов — хотим, чтобы по каждой лекции в каком-нибудь научно-популярном журнале была статья. Еще решили, что между лектором и журналистом будет человек из лаборатории, который журналисту будет «переводить», чтобы он там глупостей не написал. (Смеется) Посмотрим, что получится. Если таких статей будет не нулевое количество, то мы их потом еще сборником издадим, с сохранением стилей разных журналов — чтобы можно было сравнивать.

Мы позвали довольно много научных журналистов — хотим, чтобы по каждой лекции в каком-нибудь научно-популярном журнале была статья

Как вы оцениваете состояние естественных наук в вузах сейчас?

Раньше была традиционная советская система, когда наука делалась в академических институтах, а преподавание велось в университетах. Из-за этого наука в вузах слабая. Я имею в виду именно естественные науки. Гуманитарным уделялось больше внимания как раз при университетах. А естественные  в там всегда были плохи. Плохие они и сейчас. Но сейчас такая ситуация не только с естественными науками. Так что, можно сказать, что ситуация выровнялась.

Сейчас взят курс на объединение науки с высшим образованием. И как некий тренд  это действительно правильно. Потому что нельзя вырастить биолога без того, чтобы ему преподавали люди, которые сейчас занимаются современной биологией, а не читают по конспектам тридцатилетней давности. Другой вопрос  что это надо делать по возможности мягко, чтобы не доломать то, что есть.

Сейчас взят курс на объединение науки с высшим образованием. И как некий тренд  это действительно правильно. Потому что нельзя вырастить биолога без того, чтобы ему преподавали люди, которые сейчас занимаются современной биологией, а не читают по конспектам тридцатилетней давности

Вторая беда заключается в том, что университеты очень большие и неповоротливые. У них очень тяжелая бюрократия. Поэтому, когда люди попадают в университет, у них случается настоящий бюрократический шок. А современная наука  это такая вещь, которую надо делать быстро и сейчас. Вы не можете заказывать за полгода реактивы, такого не бывает! И это фактор, который не осознается и очень плохо артикулирован. Поэтому, при переносе науки в университеты (что опять-таки разумно), нужно существенно, на порядки, улучшать качество администрирования в них, логистику, финансовые потоки — сейчас в университетах они очень тяжелые.

И третья вещь, которая еще непонятно, насколько хорошо осознается, это то, что у типичного университетского профессора нагрузка такова, что просто времени не остается заниматься больше ничем. Мы переносим науку в университеты и говорим, что у нас теперь профессор должен заниматься наукой. При таком раскладе этому профессору надо пересматривать норму учебной нагрузки.

Когда люди попадают в университет, у них случается настоящий бюрократический шок. А современная наука — это такая вещь, которую надо делать быстро и сейчас


А как вы совмещаете? Вы же активный человек. Вам не мешает это заниматься наукой?

Я не очень много преподаю. Читаю один курс в год в одном семестре — это одна лекция и один семинар в неделю. Лекции-то все стремятся читать. Не знаю, успели ли вы на лекцию, которую читал Игорь Рубенович Агамирзян, директор РВК. Человек сильно не последний. Он как раз объяснял, что сейчас дефицитным ресурсом являются даже не деньги, а люди, способные работать. И это очень видно: любой руководитель сколько-нибудь пристойной лаборатории стремиться читать лекции, чтобы иметь доступ к хорошим студентам и аспирантам — чтобы их как-то к себе в лабораторию заманивать.

Охотно ли соглашались преподаватели приезжать читать лекции в рамках Школы?

Да. Тут интересная история: идея этой Школы (нашей части) возникла 7 лет назад. Есть Howard Hughes Medical Institute — большой американский фонд, который финансирует науку и образование. Собственно, этот Howard Hughes — это фильм «Авиатор». У этого фонда была международная программа, там присутствовали действительно сильные люди, довольно симпатичная тусовка. Они устраивали раз в год конференции для своих международных исследователей.

И вот, в 2005 году, заканчивался пятилетний цикл — последняя конференция. Сидела там российская часть сообщества и «кушала текиловую», потому что дело было в Мексике. Пригорюнившись сидели, так как подали на продление не все. Да и понятно было, что кому-то его и не дадут. Знали, что это последний сбор. Сидели и обсуждали, что почти все москвичи, но в Москве собраться не получится — у всех дела, и это искусственно будет выглядеть. Тогда мы придумали сделать Зимнюю школу, где преподавателями как раз будут все наши исследователи. Хотели институту Говарда Хьюза это идею продать, но оказалось, что они чисто формально не могут ее финансировать, и все это немножко заглохло.

Зимняя школа — традиция довольно старая, и параллельно сейчас проходят другие похожие проекты. Приехать на Школу считается хорошим тоном

А в прошлом году моей аспирантке Лене Чуклиной (тогда еще студентке Лене Яловой) присудили Потанинскую стипендию. Для них придумали свою тусовку, на которой стипендиатам надо было придумывать какие-то добрые дела, а Потанинский фонд эти добрые дела финансировал бы. И, после моих рассказов, она предложила Зимнюю школу, на которой преподавателями будут бывшие международные хьюзовские исследователи. Оказалось, они очень охотно соглашались. На самом деле, это принято.

Зимняя школа — традиция довольно старая, и параллельно сейчас проходят другие похожие проекты. Приехать на Школу считается хорошим тоном. Кроме того, мы объединились с командой биотехнологов Future Biotech, которая устраивает свои школы раз в полгода, и соединили свои фишки: от них были всякие бизнес-игры, форсайт и мастерские и еще лекторы, которые рассказывали про бизнес, а от нас — большая часть «фундаментальных» лекторов и круглые столы.

Есть у меня довольно необычный вопрос: если бы вы стали президентом, какие бы 3 первых указа издали?

Ну, извините… (Улыбается) Реформа избирательной системы, реформа судебной системы и какой-нибудь третий — чтобы народ меня любил. Но это я не могу с ходу придумать.

 

Источники фотографий:

lj.rossia.org, (фото Дениса Mironovd Миронова)

Полит.Ру

TEDxNevaRiver

Russia.ru

Программа «Мозговой штурм» (ТВЦ)

Газета.RU

ЖЖ Михаила Шнейдера

 

Ранее по теме: